Манифест Айтеча Хагурова: уроки управления и духовной преемственности

Манифест Айтеча Хагурова: уроки управления и духовной преемственности

«Честность – часть профессионализма!» – фраза, ставшая главным жизненным ориентиром для сотен учеников нашего сегодняшнего собеседника. Они бережно хранят её в памяти, неизменно воплощая в жизнь своими делами. Настоящий наставник и человек-легенда, он на собственном примере доказал: подлинный авторитет рождается не из гибкости перед обстоятельствами, а из непоколебимой верности себе. О том, как важно вопреки всему отстаивать правду, оставаясь надежной опорой для окружающих, и какую цену приходится платить за свои идеалы, – в нашем интервью с известным писателем, социологом, доктором философских наук и лауреатом литературной премии имени Е.Ф. Степановой Айтечем Аюбовичем Хагуровым, осмысляющим историческое прошлое через призму личной драмы, рассуждающим о завтрашнем дне Отечества и размышляющим над судьбой грядущих поколений.

– Ваш жизненный путь поражает своей многогранностью и глубиной истинного гуманизма. А если вернуться к корневой основе: когда и как Вы почувствовали в себе это призвание – быть исследователем человеческих душ, учёным и писателем? В какой момент ваша личная история превратилась в путь автора?

– Я вырос в очень бедной семье. Моего отца репрессировали в сорок восьмом, а освободили только в пятьдесят шестом, во время политической амнистии после смерти Сталина. Причина была банальной для того времени: отец возглавлял артель. Это особая форма кооперации, которая в советские годы творила экономические чудеса, как только ей давали хоть немного свободы. Моё глубокое убеждение: именно пренебрежение кооперацией сыграло роковую роль в судьбе СССР. Сегодня часто говорят об эмоциональном: «Горбачёв предал, Ельцин предал». Возможно. Но почему система рухнула именно в тот момент? На мой взгляд, советскую власть оставили сами люди. Я проводил опросы, когда Ельцина избирали президентом. Было очевидно, что это человек авантюрного склада, выбирать его рискованно. Но огромное число людей в возрасте от 25 до 40 лет были фанатично ему преданны. Они ждали перемен и, доверившись новому лидеру, фактически отказались от старой системы. Конечно, были и конкретные политические ошибки. Чего стоит один только призыв к регионам: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». В многонациональной стране это была явная провокация, которая, к сожалению, сработала в той накалённой атмосфере. Но главный вопрос в другом: почему люди пошли за лидерами, которые, по сути, предали собственные идеи? Ведь и Горбачёв в итоге полностью отошёл от той программы, которую декларировал, приходя к власти. Почему это стало возможным? Моё убеждение — и социологам стоит обратить на это внимание – заключается в том, что в обществе достигло пика недовольство условиями жизни. Как только «железный занавес» приоткрылся, и мы заглянули в это «окно в Европу», контраст оказался слишком болезненным. Мы увидели другую жизнь и задались вопросом: «Почему мы живём так бедно?». Пока занавес был плотно закрыт, бытовая неустроенность воспринималась иначе. Я сам жил в убеждении, что отсутствие белого хлеба или модной одежды – это норма, временные трудности на пути к большой цели, ведь мы строили коммунизм. Но когда идеологический фундамент столкнулся с реальностью товарного дефицита, система не выдержала. Значит, причина крылась в том, что упустили завещание Ленина. Перед смертью он написал пять статей, в которых изложен совершенно иной «ленинизм», нежели в предыдущих сорока пяти томах. В тех томах он проповедовал кондовый государственный социализм. Но, пробыв пять лет у власти и прочувствовав её изнутри, он стал первым коммунистом, который «просветлел». Главными стали его идеи о кооперации и о необходимости обуздать бюрократию. Он утверждал, что нужно коренным образом изменить наш взгляд на социализм, разрешив свободную кооперацию. В профильной статье он прямо писал: «Теперь социализм нужно измерять ростом кооперации». Однако к тому времени уже сформировалась советско-партийная бюрократия. Она была детищем государственного социализма и не собиралась менять свои взгляды. Сталин же был государственником до мозга костей. Он чётко чувствовал, что именно угрожает тоталитарному режиму. Кооперативы несли с собой рыночные отношения и требовали правового поля – а это уже основы гражданского общества. Политик, вот он такой: он не мог, иначе он должен был себя сломать. У него натура такая. Он талантливый государственник, никуда от этого не уйдёшь. Но тут надо было быть Лениным, гениальным. Эта идея Ленина – самая гениальная из его идей: соединить государственный социализм с кооперативным. Если бы это произошло, мы бы никогда не гонялись бы за всякими иностранными шмотками. В молодости я их тоже покупал, эти самые плащи, куртки, кожаные, джинсы, пока научились варить их у нас. В любой момент кооперативы могли забросать страну новомодными товарами. И если бы это случилось, вы знаете, не Китай бы сейчас лидировал. Я абсолютно убеждён. А СССР был бы мировой державой, и Америка не пикнула бы. Потому что элементарно нельзя не докармливать народ, не одевать его. И вот этот постоянный фактор дефицита и прочее исчерпали потенциал государственного социализма к 90-м годам.

Рассказывая о времени, я подошёл к вопросу о моём становлении. Да, я ругал советскую власть, и было за что. Но есть вещи неоспоримые. Ни одна империя в мире не доходила до того, чтобы поклониться каждому малому народу. Не просто заметить – дать письменность, если её не было, создать национальный театр, прессу, школу. Возьмите мой народ – адыгов. Мама училась на арабской вязи, тетя – на латинице. Древний этнос, а своего письма не имел. Пришла советская власть и дала нам алфавит. Это была культурная революция тектонического масштаба, и не признать этого нельзя. Мы лидировали по всем статьям. Шахматы, балет, ансамбль Моисеева – иностранные послы выстраивались в очереди, чтобы заполучить наших артистов. Мы обогнали мир в науке. В конце концов, если мы первыми отправили человека в космос, оставив позади передовые державы, – какие еще нужны доказательства?!

- Вы говорите, что империя «поклонилась» малому народу. Не в этом ли кроется главный парадокс той власти: она могла быть жестокой к личности, но при этом возвеличивала культуру целого этноса? Как эти две крайности уживались в одном времени?

– Я рос в атмосфере поразительной, почти запредельной духовности. Жили мы трудно, нуждой были прижаты к земле – все каникулы мы, маленькие дети, работали до седьмого пота. Но судьба подарила мне встречу: в четвёртом классе я сдружился с одноклассником, чья мать была учительницей старой закалки, с гимназическим образованием. Тогда же решался вопрос о моём исключении из школы. Причина была горькой и нелепой. В годы войны мать прятала нас в аулах. Ребёнку ведь много не надо – за год в иной языковой среде он забывает родную речь. Мы провели там четыре года. Я вернулся, почти утратив русский язык. В памяти остались лишь ругательства – в аулах их использовали, не понимая смысла, просто чтобы прикрикнуть на скотину или выплеснуть обиду. На родном языке сквернословить было смертельно опасно, табу, а чужое слово казалось безобидным шумом. С таким «багажом» я проучился до четвертого класса: ни шатко ни валко, на грани исключения. Но мать моего друга, Валентина Гавриловна Пистрицова (в девичестве Царюк), разглядела во мне что-то, чего не видели другие. Она пригласила меня к себе и, поняв глубину моей беды с языком, начала со мной заниматься. К концу года учителя меня не узнавали: из косноязычного сорванца я превращался в человека Слова. Она была моей второй, духовной матерью, вставшей вровень с матерью биологической.

– Вы назвали русскую учительницу своей «духовной матерью». Можно ли сказать, что именно через таких людей происходило истинное единение народов – не через лозунги, а через тихий труд и любовь?

– Безусловно! Позже я написал о ней рассказ «Моя русская мать». Но она была не единственной – в моей жизни светили и другие маяки. Вот, скажем, учитель истории, Вячеслав Иванович Рейхель. Педагог от Бога, человек удивительной стати и внутренней силы. Знаете, в этих людях жила какая-то особая, неплакатная честность. Рядом с такими титанами мысли, как мой историк, стояли и другие люди – те, кто ковал наш бойцовский характер. Поразительным педагогом был мой тренер по боксу, Е.Д. Коган. В те годы краснодарская школа бокса считалась одной из сильнейших в Союзе, и заслуга талантливого мастера в этом была неоспорима. Для Евгения Давыдовича бокс никогда не был простым «маханием руками». Он преподавал его как высокую классику, как строгую дисциплину духа и тела. Я убеждён: каждому юноше стоило бы пройти через такую школу. Ведь бокс – это не про удары, это про преодоление внутренней неуверенности, про умение держать удар и смотреть в глаза страху. Именно в спортзале, под его началом, процесс мужания шёл интенсивно и честно. Он сыграл огромную роль в том, каким человеком я в итоге стал. Жизнь диктовала свои условия, и пришло время выбирать путь. Я поступил в сельскохозяйственный институт – выбор был продиктован не только призванием, сколько суровой необходимостью. Материальное положение семьи оставалось тяжёлым, а на моих плечах лежала ответственность: нужно было помогать матери поднимать младших – двоих братьев и сестру. В те годы профессия инженера давала твёрдую почву под ногами и достойный заработок. Это был мой долг перед домом, мой первый по-настоящему взрослый поступок – выйти на дорогу, которая позволила бы семье выстоять.

– А вашу маму как звали?

– Маму звали Сафирхан – старинное адыгское имя, но на русский лад её все звали Соней. У неё не было специальности, а детей – полон дом. Когда отца посадили, она стала простой рабочей, взвалив на себя непосильную ношу, и буквально вытянула нас всех на своих плечах. Окончив мехфак сельскохозяйственного института, я с головой ушёл в работу. Попал в автохозяйство и довольно быстро, всего за два года, вырос до главного инженера. Под моим началом было огромное предприятие: два района, филиалы, сотни машин... Карьера шла в гору, но в глубине души я чувствовал – это совершенно не моё. То, что когда-то вложили в меня Валентина Гавриловна и мои наставники, требовало иного выхода. Это была жажда другого типа, которую не утолить ни чертежами, ни планами перевозок. В итоге я принял решение: поступил на философский факультет МГУ. Учиться пришлось заочно – бросать работу я не мог, нужно было кормить семью. Два года преподавал устройство тракторов и автомобилей в сельхозтехникуме, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то дверь, ведущую в мир философии. Я уже мыслил категориями бытия, но на практике всё ещё объяснял устройство карбюратора. Работать надо было – я работал, заканчивал МГУ. Ушёл с автохозяйства. Два года в сельхозтехникуме преподавал трактора, автомобили. Через свою бывшую преподавательницу из сельхозинститута, которая преподавала у нас диамат, попытался устроиться на кафедру философии. Заведующая кафедрой, бывший партработник, Вера Петровна Арбатова, поначалу возражала: по её мнению, инженер-механик не мог преподавать диамат без гуманитарного диплома. Но мои сторонники нашли выход. Выяснилось, что сдача кандидатского экзамена по философии даёт право на преподавание. Тогда для допуска к защите требовалось сдать три экзамена: спецпредмет и два дополнительных, включая иностранный язык. И моя мечта осуществилась, так я стал работать на кафедре философии пединститута, а потом университета.

– Мама успела увидеть?

– Да-да. Мама из семьи долгожителей, она 96 лет прожила. Может, поэтому я до девяноста дожил уже.

– Ну, она уже писателем вас увидела?

– Она была счастлива. Но когда читала мои воспоминания и рассказы, иногда возмущалась: «Что ты там напридумывал?». Многое из того, что я помнил, она к тому времени уже успела позабыть.

– Один из ваших интересных биографических рассказов – о смысле бытия, судьбе и корнях человека – называется «Жизнь коротка, как журавлиный крик». В этой авторской метафоре чувствуется особая глубина: Вы сравниваете полёт и крик журавля с человеческим голосом, с самой сутью нашей жизни. В чём же загадка? Расскажите, пожалуйста, почему возникла именно такая метафора. Связано ли это сравнение с вашим личной болью, идущей из детства в ауле? Или же это такой литературный традиционный, общечеловеческий символ?

– О журавлях я больше знал из литературы – у нас они бывают редко. Но метафора эта родилась из ощущения времени: к девяностым годам я был уже далеко не молодым человеком, а событий за спиной накопилось столько! Я отчётливо, во всех красках помню довоенное время. Мне было пять лет – возраст, когда всё запоминается особенно ярко. Помню наш дружный, интересный двор: два ряда домов, соседи…  Нам, мальчишкам, на войне не раз приходилось бывать на грани жизни и смерти. А потом – послевоенные годы, репрессии отца, институт, та самая учительница… За долгие годы я пережил все испытания, выпавшие на долю моего поколения: от войны и голода до сталинского террора, унесшего отца на четверть века в лагеря. Я видел «оттепель» 60-х, тупик 70-х, надежды 80-х и потрясения 90-х. Этот опыт, глубоко врезавшийся в память, в итоге выплеснулся в творчество. На этом тернистом пути встречалось немало недоброжелателей, причинивших ощутимый вред. Но не они определяли мою судьбу и жизненную траекторию. Её направляли люди добрые, мудрые и светлые, которыми Россия богата и по сей день. Один из них был Юрий Григорьевич Макаренко, эрудит, аналитик (ставший моим другом, Светлая память), чьё понимание и поддержка помогли моим текстам увидеть свет. И вот к девяностым я увидел, как всё это – огромный пласт жизни – начинает рушиться. Этот калейдоскоп событий приводит к одной мысли: человеческая жизнь – единственное ценное, что нам дано. Всё остальное преходяще, а жизнь отдельного человека – бесценна. Сегодня, в свете происходящего в мире, я бы перенёс эти мысли на всё человечество. Совершенно очевидно: налицо все симптомы грядущей катастрофы. Даже атомная война не обязательна – если в ближайшие 50 лет не будет решена проблема с водой, жизнь просто замрёт. И пока нет никаких предпосылок к тому, что человечество найдет выход. Наряду с дефицитом ресурсов назревают и другие экологические угрозы, становясь жутко актуальными. Всё это происходит на фоне осознания того, насколько жизнь на Земле – уникальное явление. В физике существует так называемый «антропный принцип». Он гласит: если бы фундаментальные величины – заряд электрона, масса протона или скорость света – отличались от нынешних хотя бы на долю процента, мир был бы иным. Солнечная система могла не сложиться, а на Земле никогда не возникли бы условия для жизни. Всё во Вселенной было «подогнано» так филигранно, чтобы появилась жизнь. Это потрясающее, уникальное явление, которым невозможно не восхищаться. И тем страшнее осознавать, как легко мы можем это потерять. И вот именно этого мы не ценим. Моя метафора связана как раз с этим горьким осознанием. Жизнь – уникальный дар, хрупкий, как журавлиный крик, а мы ведем себя так, будто она бесконечна и обесценена. Мы не замечаем этой невероятной «подогнанности» Вселенной под нас и рискуем потерять всё, даже не осознав, чем обладали. Но если вот так заносит, ведь легко может занести и дальше. Меня удручает, что на конференциях и круглых столах учёные всё чаще обсуждают возможность применения ядерного оружия так обыденно, будто говорят о погоде. Но есть и другой тревожный момент, о котором стоит помнить социологам. В структуре мирового знания доминируют физико-технические науки – это около 95%. Оставшиеся 5% приходятся на живую природу, где почти всё внимание уделено растительному и животному миру. В итоге доля знаний о самом человеке и обществе ничтожно мала. Мы понимаем мир вещей, но почти не понимаем самих себя. Это печальная ситуация, по-настоящему опасная. Человек вскрыл тайны материи, овладел энергией атома, но внутренне остался прежним. По сути, мы – общество с технологиями богов и психологией приматов. Живое воплощение метафоры об обезьяне с гранатой. И эта «обезьяна» сегодня представляет угрозу для выживания всего человечества.

– В кулуарах научных конференций, среди пишущей и думающей братии всё чаще звучит мысль, что масштаб ваших исследований сопоставим с фигурой Питирима Сорокина. Какие точки соприкосновения двух личностей, на ваш взгляд, позволили людям дать такую высокую оценку вашей работе, философии творчества?

– Для меня это новость, но лестное сравнение. Это высокая оценка, но это и обязывает. Питирим Сорокин – величина огромная. Сорокин – титан, стоявший у истоков наряду с классиками: Контом, Дюркгеймом и Вебером. Говоря о корнях нашей науки, нельзя игнорировать и Маркса. Его идеи о взаимодействии базиса и надстройки, а также роли личности, изложенные в рукописях 1844 года, где осмысляется тезис «бытие определяет сознание», до сих пор остаются фундаментом мировой социологической мысли. Сорокин – фигура планетарного масштаба. Именно он основал факультет социологии в Гарварде и стал его первым деканом, заложив фундамент всей американской академической школы. Позже там была целая череда смен научных парадигм, когда на первый план вышел Толкотт Парсонс, но Питирим Сорокин остался уникален тем, что вовремя отошёл от сухого позитивизма. Он переключил внимание на культуру, на человеческий фактор, на то, что движет обществом изнутри. На этом фоне я кажусь себе скорее скромным региональным исследователем. Однако есть факт, который подтверждают и мои ученики: ещё в 1973-м я стал первым, кто прочитал здесь спецкурс по социологии. Наверное, эта роль «первооткрывателя» и роднит меня в глазах коллег с величиной такого масштаба.

– Вы часто обращаетесь к наследию Питирима Сорокина, чьи идеи сегодня переживают настоящий ренессанс. Если опираться на его теорию глобальных циклов, можно ли сказать, что культурные ценности нашей страны вновь оказались под угрозой? И какая концепция великого учёного дает сегодня самый точный ключ к пониманию вызовов XXI века?

– Отвечая на вопрос о наследии Питирима Сорокина, я бы сказал, что сегодня его идеи оказываются в авангарде тех сил, что стремятся утвердить принципы гуманизма в образовании и общественной жизни. Само появление гуманизма – пожалуй, один из величайших и счастливых случаев в истории человечества. Всё началось с итальянского Возрождения, с Флоренции – самого «цветущего» города, родины этого движения. Но когда идеи гуманизма перешагнули через Пиренеи и распространились по Европе, они тесно переплелись с концепцией прогресса. Продолжением итальянского гуманизма стало европейское Просвещение, которое сделало главный акцент на идее научно-технического развития. В ту эпоху господствовала абсолютная уверенность: прогресс технологий сам по себе способен сделать людей счастливыми. Долгое время считалось, что развитие науки и техники решит абсолютно все проблемы человечества. По этому пути и пошла техногенная цивилизация. Однако ко второй половине XX века стало очевидно: этот бурный прогресс чреват системным кризисом – от него, если хотите, потянуло «гнильцой». Первыми тревогу забили учёные Римского клуба – выдающееся сообщество светлых умов. Они наглядно показали, что тип развития, основанный исключительно на научно-технических достижениях, ведет в тупик. Он порождает проблемы, которые сам решить не в состоянии. Американский исследователь Дэвид Майерс описал это явление в книге «Американский парадокс». Суть его проста: за вторую половину XX века уровень благосостояния американцев вырос вдвое, а вот число людей, считающих себя счастливыми, не только не увеличилось, но даже сократилось на 5%. К этому добавился катастрофический рост наркомании, депрессий и преступности. Этот «парадокс» можно было смело называть и французским, и немецким – он стал общим для всего западного мира. В поисках выхода лучшие умы человечества объединились, и в 1992 году в Рио-де-Жанейро состоялась историческая конференция ООН – Саммит Земли. Символично, что она прошла не в Европе, а в «третьем мире». Там был дан чёткий вердикт: безудержный прогресс, основанный лишь на количественных показателях – вале, ВВП и потреблении, – тупиковый для цивилизации. Однако сегодня, в XXI веке, глядя на вызовы современности через призму сорокинской теории циклов, мы понимаем: технологический рывок без опоры на тот самый первоначальный, глубокий гуманизм и фактор культуры может не просто завести цивилизацию в тупик, но и полностью разрушить её.

– Российской государственности более 1160 лет, однако вопрос о традиционных ценностях, закрепленный в Указе Президента России В.В. Путина, звучит сегодня острее, чем когда-либо. Не кажется ли вам, что этот акцент на ценностях – не просто дань истории, а единственный способ удержать общество от разрушения в момент, когда технический прогресс начал обгонять наше духовное развитие, создавая больше угроз, чем решений?

– Тема, которую мы обсуждаем, актуальна всегда, но в наше тревожное время – особенно. Сегодня мир подошел к той грани, за которой видится либо выход, либо мировой пожар и катастрофа. В такой критический момент невольно вспоминаются имена великих мыслителей, создававших то, что мы называем «русской идеей» – Фёдор Достоевский, Владимир Соловьёв, Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Иван Ильин. Квинтэссенция их мысли заключалась в двух моментах: предчувствии общей беды и поиске пути к спасению. Они видели мессианскую роль России в реализации идеи соборности. Это понятие невозможно однозначно перевести ни на один европейский язык. В нем заключена глубокая мысль о единении отдельного человека с сообществом, которое, в свою очередь, вливается в нечто более общее – в «собор», понимаемый как высокое духовно-нравственное явление. Размышляя на эти темы, философы спорили о красоте и нравственности как о силах, способных спасти человечество. И здесь первой на ум приходит знаменитая формула, приписываемая Достоевскому: «Мир спасёт красота», хотя в его текстах в таком прямом виде она и не встречается. В романе «Идиот» смертельно больной Ипполит с долей пессимизма приписывает фразу о спасении мира красотой князю Мышкину. Но сам Достоевский, особенно в «Братьях Карамазовых», смотрит на это глубже: он называет красоту явлением роковым, полем битвы, где дьявол борется с Богом в сердцах людей. Становится ясно: внешняя красота сама по себе не спасёт мир, если она не опирается на высокую мораль. Однако и формальные нормы морали не дают окончательного выхода. Конечный вывод, к которому пришла плеяда великих мыслителей, – всё должно слиться в любви. Именно любовь спасёт мир, и именно любовь является высшей целью соборности. Любовь – это манифестация жизни. Другого пути просто нет. В этом и заключается истинный смысл русской идеи. Сегодня эта идея актуальна как никогда, на фоне братоубийственного конфликта, в который нас втянули. Выход из него невозможен без того, чтобы каждый человек и каждый народ не заглянули внутрь себя с позиций соборности. Россия – уникальная цивилизация, она не может жить просто ради бытового спокойствия; ей всегда нужна задача общемирового масштаба. Мы решали такие задачи в 1812-м и в 1941-м годах. В 1945-м, когда мир снова пошатнулся, мы доказали, что способны превосходить не только силой оружия, но и силой ума. Об этой интеллектуальной и духовной силе нужно вспоминать чаще. В 80-е годы её активно обсуждали, в 90-е было не до того, а в «нулевые» мы обуржуазились, превратившись в общество потребления. Но сейчас наступило наше время – время России, когда мы должны сказать миру своё слово. В связи с этим возникает закономерный вопрос: что конкретно мы делаем сегодня для воплощения этих идей? Вспомните эпизод, описанный у Константина Паустовского в первой главе «Повести о лесах» («Скрипучие половицы»), когда композитор Пётр Ильич Чайковский пытался спасти от вырубки любимый лес. Он предлагал лесопромышленнику Трощенко выкупить его, заложив свои будущие произведения. А тот лишь рассмеялся в ответ: «Под музыку, что ли? Это прозвучит и пройдёт, а мне деньги нужны здесь и сейчас». В этом диалоге – столкновение двух культур. Одна готова жертвовать собой ради гармонии, другая – вырубать жизнь ради наживы. Чайковский тогда уехал, не в силах видеть разорение красоты. И сегодня мы стоим перед тем же выбором. Что мы оставим потомкам: музыку нашей духовности или выжженную пустыню общества потребления? Я верю, что наше слово, наш «гуманитарный запал» окажется сильнее любого топора. Мы обязаны сохранить этот «лес» человеческой души, чтобы преемственность не прервалась.

– Говорят, что Господь дарует долгие годы, чьё слово и чей труд ещё нужны этому миру. Как вы чувствуете, в чём главная ваша миссия?

– Этот вопрос очень глубокий, почти интимный. Я не могу сформулировать свою миссию как некий сухой тезис, но она явно заложена во мне с детства. Моя родная мама была воплощением светлой доброты, такими же были и мои учителя, моя русская мать. Они вложили в меня внутреннюю программу: если я вижу талантливого молодого человека, я просто не могу ему не помочь. Скажу честно: помогая другим, я сам получаю больше радости, чем те, кому я сделал добро. Это великая вещь – иметь возможность созидать благо в меру своих сил и черпать в этом вдохновение. Таково моё кредо, и я не хочу ему изменять. Для меня это и есть та самая благородная, столбовая линия жизни, которая наполняет всё остальное смыслом.

– Считаете ли вы, что доброта – это признак высшего человеческого сознания?

– Абсолютно. Знаете, зло на самом деле однолико и монотонно. Как бы оно ни изощрялось, оно остаётся просто злом. А вот добро потрясающе – оно подобно лучу света, в котором заключены все оттенки и цвета. Оно многогранно и жизнеутверждающе, ведь добро – это, по сути, и есть манифестация человеческой жизни. Мы должны каждую минуту чувствовать, что живём. И этот импульс жизни мы получаем именно через творение добра, когда видим реальные плоды своих деяний. В моей профессиональной судьбе были счастливые годы, когда студенты шли на лекции за истинным знанием. Если ты давал его искренне, ты видел эти горящие глаза. Я никогда не читал по учебникам – я жил своим предметом, знал его изнутри. Это позволяло мне в любой момент раскрыть любую тему не просто как объём информации, а как экзистенциальную энергию, вложенную в неё. Ведь социально-гуманитарные идеи отличаются от точных наук: они всегда зиждутся на определённом жизненном запале. В каждой такой идее есть человеческий элемент, и он обязан «высвечиваться», давать о себе знать. Без этого живого огня наука о человеке мертва.

– Ваш рассказ «Русский хутор» – удивительное произведение. Вы с такой теплотой и правдивостью описываете крестьянский быт, создавая по-настоящему живые образы простых русских людей. Глядя на ваш жизненный путь, невольно задаёшься вопросом: как в вас – человеке поразительно открытом и многонациональном по своей сути – уживаются исконная русскость и адыгский Кодекс чести? Как вам удалось соединить их в единый, гармоничный «собор»?

– Ведь эти традиции вполне совместимы и ничуть не противоречат друг другу. Адыгский кодекс чести, по большому счёту, тоже замешан на доброте и гуманизме. Возьмите наше знаменитое гостеприимство. Что это такое? Это не просто обычай, а важнейший артефакт культуры моего народа. Приход гостя не должен быть обыденностью – это событие с большой буквы. Его нужно обустроить так, чтобы оно стало настоящим торжеством человечности. Через гостеприимство я выражаю своё глубочайшее почтение к личности другого человека. Это одна из важнейших черт нашего национального характера, закреплённая в Адыгэ Хабзэ – своде неписаных правил и законов чести. Для меня это и есть практическое воплощение тех идеалов, о которых спорили философы: умение видеть в каждом пришедшем высокую ценность. По большому счёту, то же самое мы видим и в классическом гуманизме, и в Библии, и в любой великой культуре мира.

– Говорят, что дерево познаётся по плодам. У вас замечательные дети и внуки, выбравшие путь большой ответственности и служения. В частности, известный учёный Темыр Айтечевич, которого в Кубанском госуниверситете искренне уважают все – от студентов до коллег. Как вам удалось воспитать их так, чтобы профессиональный успех не заслонял совесть и человечность? И как в их жизни проявляется то самое понятие родовой чести, которое всегда было для вас святым?

– Вы задали хороший вопрос, касающийся преемственности поколений. Именно об этом я размышляю в беседах с сыном, когда он навещает меня по выходным в посёлке Афипском. Моя главная идея такова: на какой бы руководящей должности ни находился человек, он обязан совмещать три круга интересов, которые зачастую противоречат друг другу. Первое – это интересы учреждения. Если ты работаешь, скажем, в Кубанском госуниверситете, ты обязан заботиться о его процветании, престиже и экономическом благополучии. Это прямая естественная обязанность руководителя ответственного звена. Второе – интересы общего дела. Университет функционирует в рамках единой государственной политики и ведомственных стандартов. Это правила и требования, которые необходимо учитывать и уважать. Третье – это интересы отдельной личности. Будь то рядовой преподаватель, которого «загрызли» на кафедре, или «студентик», совершивший проступок. И здесь начинается самое сложное – поиск гармонии. Формальный путь бюрократа прост: найти подходящую статью и отчислить или уволить. Но настоящий руководитель должен уметь балансировать. Истинный профессионализм – в поиске решения, которое отвечает интересам и дела, и личности. Сложнее всего – не просто следовать регламенту, а чувствовать за ним живое дыхание жизни. Никогда не жалей себя во внимании к людям! Это душевная работа. Надо быть добрым ко всему. И честным обязательно.

– Какая глубокая и жизненная мысль! Это же целая философия баланса, которая применима не только к сыну – управленцу академической среды, но и к любому человеку, наделённому властью. По сути, вы описываете руководителя не как бюрократа, а как дипломата и арбитра. Если превратить ваши слова в лаконичную формулу, то его задача – не просто следовать инструкциям, а искать точку пересечения между: интересами Дела (процветание родного университета), интересы государства и ведомства (стандарты, требования и законы) и интересами человека, чтобы не сломать судьбу.

– Я всегда говорю ему – помни: поиск баланса между интересами личности, вуза и государства – это не просто служба, а подлинное творчество. Да, это тяжелый труд, но именно от него нужно получать удовлетворение. Если работать именно так, ты обретешь устойчивый авторитет, поддержку. В этом и заключается истинная гармония вертикали и горизонтали власти.

– Кто-то из ваших внуков-правнуков продолжит дело деда?

– Правнуки ещё маленькие. Среди моих внуков есть такой человек – наша Соня, унаследовавшая ту самую фамильную верность делу. Она уже закончила факультет управления. Внучка по-настоящему нашла себя в управлении – мы её порой днями не видим, она вся в делах, в работе с людьми. Видно, что это её призвание, она горит этим. Глядя на неё, я ещё острее чувствую важность того, о чём говорю сыну в наших беседах.

– Что Вы можете пожелать сегодняшней молодёжи?

– Быть математиком или биологом в чём-то проще, а в нашей профессии нужно учиться всю жизнь. Иначе невозможно. Вот я уже профессор, а на моём столе постоянно лежат книги, которые я конспектирую, в которые вникаю. Сейчас, например, погружён в феноменологическую социологию. Считаю, что её зря обходят вниманием в учебных курсах. Ведь это фундаментальный, нерешённый вопрос: на чём основывать социологию? На изучении структур или на деятельности живых людей? Пытаются совмещать, но истина где-то в человеке, и это – пока слабая сторона многих программ. Задача пред сегодняшней молодёжью стоит сложная. Вы должны вернуть управленцам понимание того, что знание о человеке не менее важно, чем владение технологиями. Без гуманитарного фундамента любой прогресс слеп. Великая Русская идея, наша культура и история – это благодатная почва. Любовь к Отечеству – это не просто лозунг, это прежде всего сострадание, созидание и бережное отношение к человеку. Именно такая «гуманная почва» позволит вам созидать жизнь. Творцы «русской идеи» вложили в неё светлую и жертвенную мысль: наш народ призван вывести человечество из тупика, даже порой вопреки собственным прагматичным интересам. Помните: человек не может жить только материальным. Ваша миссия – избавиться от психологии потребителя, чтобы вернуть себе право называться Людьми с большой буквы. Дай бог вам удачи! Пусть всё плохое пройдет мимо вас, верьте в свои силы и никогда не переставайте искать истину.

                                                               Доцент кафедры рекламы и связи с общественностью КубГТУ, 

член Союза журналистов России

Мира Гукасова

 

 

 

Фото представлено изданием

"Человек Дела-Кубань", фотограф: Игорь Глазко